Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница

Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница

Был, помнится, год 1961-й, т.е. самое начало московской жизни тети Ани, когда мы зачастили в оперную студию при Московской консерватории - там в это время шла в высшей степени любовно подготовленная постановка прокофьевского "Обручения в монастыре". Потом собирались у кого-нибудь за чаем и перебирали изящные бирюльки оперы, а их там предостаточно. Музыкальные цитаты из "Обручения..." стали дежурными в любых разговорах, то и дело кто-нибудь оперным голосом возглашал, что у него "грешат под самым носом", или сетовал, что "время летит слишком скоро и тащит за собою клочки седеющих волос" и т.д., и тетя Аня, надо сказать, очень любила эту забаву Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница.

Как-то - дело было значительно позже - я предложил тете Ане перебраться на несколько дней с Плющихи на Планерную (в течение нескольких лет мы жили в этом приятном уголке Тушина с Милой и Васей), чтобы немного отдохнуть от домашнего хозяйства и начавших ее утомлять трений с Тюлей. Мила в это время была в какой-то из обычных для ее тогдашней работы командировок, Васю я отвозил в детский сад на несколько дней, так что условия для передышки в тот миг, к счастью, имелись. Тетя Аня, чтобы не скучать, взяла с собой книжечку из диккенсовского собрания и какие-то из своих Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница бумаг. Я же незадолго до этого купил пластинки с одной из симфоний Малера - по-моему, это была восьмая, был ею очень увлечен и, как только Анна Васильевна устроилась, включил ей эту музыку. Эффект превзошел все ожидания: тетя Аня, не избалованная приличным звуковоспроизведением, замерев, сидела перед моим очень-очень средненьким проигрывателем и слушала музыку. Я научил ее пользоваться проигрывателем и, подойдя однажды к дверям квартиры, услышал звуки малеровской симфонии. Тогда же она очень оценила миниатюры Свиридова на слова Пастернака в исполнении Юрловского хора.

Диккенса тетя Аня взяла с собой не случайно - это был один из любимых ее писателей: какая-нибудь из Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница его книжек всегда присутствовала на табуретке рядом с ее постелью, так же как и столь же любимый ею Лесков. "Железную волю" Лескова, например, тетя Аня использовала, комментируя различные ситуации; скажем, если кто-нибудь очень заносился в своих планах или намерениях, она тотчас говорила: "Конечно, но я надеюсь, что ты помнишь о "шелесной воле"!" - имелась в виду опасность переоценки собственных возможностей.

Если говорить о том, как относилась Анна Васильевна к чтению вообще, то оно не было для нее развлечением или способом скоротать время - читая, она как бы беседовала с автором и, как в любой беседе, соглашалась с ним или Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница спорила. Например, Анна Васильевна прекрасно знала Библию (в данном случае Библия упоминается в качестве примера). Некоторые библейские сюжеты особенно это характерно для Ветхого Завета - в отсутствие должной подготовки могут вызвать недоумение нарочитой необычностью деталей: например, возраст героев дотягивает чуть ли не до тысячи лет, женщины рожают, будучи, скажем мягко, весьма немолодыми, и т.д. (ясно, что все это может быть, да и наверняка уже было многократно и подробно объяснено; просто этих объяснений, не занимаясь данным вопросом специально, не знала ни Анна Васильевна, ни мы, ее слушатели). Иногда на тетю Аню находил стих и она вдруг позволяла себе Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница пуститься в длинный и невероятно смешной пересказ библейских сюжетов.



Все или почти все литературные новинки водились у нас дома: Солженицын и Булгаков, большая часть самиздата, многие толстые журналы - "Новый мир", "Москва" и др. Солженицынского "Ивана Денисовича" Анна Васильевна прочла молча и никак не комментируя. Ее молчание давало основания по крайней мере для двух предположений, а именно: во-первых, слишком страшно перекликалось все в этой книге с не таким уж давним прошлым самой Анны Васильевны, а во-вторых - и это кажется более вероятным, - ее содержание могло помочь ей вообразить возможные извивы тюремно-лагерной судьбы ее пропавшего в ГУЛАГе сына Оди.

4 октября - день Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница рождения Оди. В этот день Анна Васильевна уходила в себя, в свое прошлое, в когда-то счастливый, а затем многократно и тупо разрушенный мир. По выражению ее лица становилось ясно, что сегодня к ней подступаться совершенно бессмысленно. Что при этом творилось в ее душе, каковы были мысли - я не осмеливаюсь предположить. Кроме этого дня, когда Анна Васильевна сознательно заставляла себя вглядываться в прошлое, бывали какие-то случайности, вводившие ее в это состояние. Толчком могло послужить случайное слово, мелодия - что угодно. Было несколько песен, запрещенных для исполнения в присутствии Анны Васильевны, среди них, например, "Сулико" любимая когда-то песня Оди. Мы Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница с Андреем Лифшицем многое пели на два голоса, и у нас это получалось. Хорошо легла на два голоса так и расходящаяся в многоголосье грузинская "Сулико". Придя как-то вечером после ежевечерней и обязательной тогда для молодых людей нашего района прогулки между Зубовской и Крымской площадями, мы решили развлечь домашних недавно освоенным исполнением этой песни. При первых же звуках я заметил, как переменилась Анна Васильевна, а из-за ее спины отчаянно замахала мне руками Тюля дескать, сейчас же прекратите.

РАССТАВАНИЕ

Здоровье Анны Васильевны было основательно подорвано лагерно-тюремными вставками в ее биографию. Анна Васильевна была человеком очень терпеливым и никогда не Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница жаловалась на свои недомогания, пожалуй, наоборот, она старалась, чтобы этого никто не заметил. Со временем провалы в самочувствии становились все серьезнее, пока не стали просто опасными. Году в 69-м Анну Васильевну настиг первый инфаркт, который она вылежала дома; второй случился в 72-м, и тут уже пришлось ехать в больницу; последний убил ее.

Неисповедимы пути Господни, и Анна Васильевна, милостью органов социального обеспечения став персональным пенсионером р-р-республиканского значения (эти слова хочется петь или зычно провозглашать, как просит того горьковское "Человек - это звучит гордо"), оказалась приписанной к поликлинике и больнице для этих самых персональных пенсионеров - целый городок с Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница большим парком и множеством больших и малых зданий сталинской и послесталинской постройки. Конечно, парк заброшен, здания осыпаются, персонал пьет, а оборудование утрачивает способность функционировать, и тем не менее, как говорится в добром старом анекдоте, да, но все-таки!

Я постоянно бывал у тети Ани в больнице и успел заметить, что отношение к ней больничного персонала, т.е. обычно раздраженных и вечно куда-то спешащих нянечек, постоянно отсутствующих на рабочих местах сестер и дежурно-недоступных врачей - о чудо! - было смесью уважения и желания помочь и услужить. А ведь достигалось это без помощи подарков, подачек или быстро передаваемых конвертов с кредитками - откуда Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница бы всему этому взяться у тети Ани! Просто она принимала этих людей такими, какими они уже сложились, не пыталась их переделать и проявляла к ним интерес прежде всего как к представителям рода человеческого, а не только как подателям судна и исполнителям влажной уборки.

Но без того, чтобы приложить человека "мордой об стол", и здесь, конечно, обойтись не могло. Я приехал в больницу в день выписки, чтобы помочь тете Ане, только-только оправившейся после второго инфаркта, перебраться домой. Все формальности уже были выполнены, оставалось только собрать вещи и можно было ехать. Я подошел к дежурной сестре и Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница спросил, не требуется ли от нас еще каких-либо формальных актов, вроде, скажем, визирования у главврача пропуска, где на обороте было бы обозначено, что простыни, полотенца, библиотечные книги и проч. - все это сдано в приемлемом виде и состоянии, телевизор на этаже цел, так что теперь бывшего больного можно бы и выпустить (обожаю покидать гостиницы, когда тобой же приглашенная в номер горничная быстрым и опытным взглядом проверяет присутствие на столе пепельницы и стаканов, рукой при этом быстро перебирая наволочки и другие постельные тряпочки, а потом мельком заглядывает в шкафы - на месте ли вешалки для пиджаков и пальто; ты же при Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница этом делаешь вид, что ничего особенного не происходит, что мы просто задержались и никто в воровстве тебя не подозревает). Сестра была тоже очарована тетей Аней и поэтому сказала: "Счастливого пути, идите спокойно, скажете только внизу, что вы от Лиды с четвертого этажа, и все будет в порядке!"

Мы двинулись к лифту, который управлялся маленьким субъектом лет пятидесяти, постоянно пьяненьким, таким типичным булгаковским Шариковым, только постаревшим лет на двадцать-тридцать. Увидев Анну Васильевну, он явно испытал приступ классовой ненависти и потребовал документ, так прямо и плетя что-то, что можно было расшифровать примерно как "а вот вы простыни из номера унесете, а я Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница отвечай". Слава Богу, тетя Аня не расслышала его блеяния, да и разобрать было трудновато, я же почувствовал, что от злобы теряю сознание. Беспокоило меня только одно - чтобы до тети Ани не дошло, на какого маленького и противного слизняка мы с ней натолкнулись. Увы, без лифта было не обойтись, и я попросил тетю Аню подождать мгновение, кинулся к сестре, да где там - ее уж и след простыл! Я вернулся и, улыбаясь, чтобы тетя Аня думала, будто я веду приятную прощальную беседу, отозвал благоухавшего только что принятой стопочкой лифтера чуть в сторону, где и объяснил ему, что, если он Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница будет продолжать свою волынку и сию минуту не свезет нас на первый этаж, я его вот на этом самом месте немедленно придушу. Наверное, этот номер мне удалось провести достаточно убедительно, так как мы тотчас были доставлены вниз. Я не стерпел и все-таки сказал кому-то из бывших на первом этаже больничных служащих, что их лифтер пьян, а его поведение и манеры опасны для больных и что подобных субъектов к больнице и близко подпускать нельзя и т.д. "Мы знаем, да что поделать - ведь других на шестьдесят-то рублей в месяц где найти!" - вот и весь разговор!

Анна Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница Васильевна - сколько я ее помню - всегда курила. В Завидове это были дешевые папироски-гвоздики "Бокс" и "Прибой", в Рыбинске доход стабилизировался и пошел уже "Беломор". Когда тетя Аня приехала в Москву, уже вовсю курил и я, так что вместе с Тюлей, которая тоже давным-давно предавалась этому пороку, мы составили образцовую антисанитарную группу табачный дух в доме не выводился. К этому времени отечественная табачная промышленность освоила такие мудреные продукты, как сигареты "Южные", "Ментоловые" и "Ароматные". Тетя Аня завела себе мундштук и курила с его помощью сигаретки "Южные", благо они имели половинный размер и, соответственно, были экономичнее и менее вредоносными. Для случаев Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница, когда курительный кайф бывал наивысшим - например, послеобеденная трубочка или что-то в этом роде, - доставались "Ментоловые", к которым именно в этом их послеобеденном качестве скоро привык и я. Когда аварии с сердцем и давлением стали часты и серьезны, Анна Васильевна нашла в себе силы очень существенно сократить курение - она была себе хозяйкой, а не рабой привычек.

Последнее лето жизни Анны Васильевны в 1974 г. мы провели вместе в Холщевиках, где Наталья Никитична Татарская (Натуся Пешкова), имевшая там дачу, договорилась о съеме для нашего семейства двух небольших комнат в доме милейшей женщины Елены Александровны. При ближайшем рассмотрении оказалось, что можно Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница также занять и чердак, где в сумрачном и каком-то специально чердачном тепле устроились мы с Милой и семилетним Васей. В результате наш дачный состав достиг внушительного размаха: к концу лета там жили Тюля с тетей Аней и я с семейством. Я пригнал туда свое смешное приобретение мотороллер "Вятка", удовлетворявший, пока был цел, мою страсть к самодвижущемуся имуществу; Елена Александровна хотя и без большого удовольствия, но все-таки позволила загнать этого уродца к себе в палисадник. Окрестные леса вокруг Холщевиков подступали к дому соблазнительно близко, и тетя Аня, опасавшаяся к тому времени заходить далеко в одиночку, спрашивала меня: "Иленька, ты не Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница пошел бы сегодня прогуляться со мной?"

"Токмо волею пославшей мя жены", - нарочито мрачно отвечал я и бежал за лесной одеждой. Собранные нами грибы повисали, нанизанные на ниточку для подсушки, укладывались в ведерко, готовясь стать замечательной зимней закуской, жарились и превращались в супы. Чистила их тетя Аня, усевшись на ступеньки крыльца; иногда меня угрызала совесть, и я тоже принимался приводить нашу лесную добычу в порядок, который определялся дальнейшей судьбой грибов - то ли они предназначались для засолки, то ли для сушения, или шли в сегодняшний супчик...

Бывало, хаживали мы в гости к Наталье Никитичне, где ее муж, Слава Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница, наводил глянец на только что построенный домик: тут мастерил перильца, там подвешивал им же сделанную чеканку и т.д. - руки и фантазия у Славы работают дружно и хорошо. Здесь тетя Аня купалась в атмосфере всеобщей любви и наслаждалась состоянием любимого гостя, которого не знают, как получше усадить, что ему показать и чем угостить.

В сентябре мы вернулись из Холщевиков домой, чтобы прожить там вместе с Анной Васильевной ее последнюю осень, оставшиеся ей месяцы жизни. Какие-то моменты этого возвращения остались в моей памяти немыми фотографиями: поздневечерняя стоянка такси на площади у Рижского вокзала, усталая от дороги, раздраженная сварами в очереди за Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница машинами и печальная Анна Васильевна и, наконец, терпеливо ждавший нас целое лето дом. Рука сама привычно находит кнопки выключателей, вспыхивает такой родной домашний свет, кипит чайник...

И пошли они - эти месяцы, полные рутинных забот и дел. Были, как и положено, отпразднованы сентябрьское равноденствие, осеннее солнцестояние, Новый год, январские дни рождения - Ивана и Ольги. Символами Нового, 1975 г. стали сделанные для нас тетей Аней гномики: вырезанные из картона фигурки раскрашены и одеты в зеленые бархатные кафтанчики, чулки в красную и белую полоску, на седобородых головах красные колпачки, на ногах длинноносые туфли и т.д. Гномики и сейчас стоят у нас в Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница книжном шкафу.

Рядом шли и праздничные встречи с друзьями, и заботы куда более прозаические - из тех, что описаны выше, в рассказе об особенностях квартиры. О нашествии клоповьей орды, ставшем одним из последних бытовых испытаний для Анны Васильевны, я упоминал. Нам никак не удавалось на этот раз с ними справиться, и наконец мы решили прибегнуть к помощи профессиональных клопоморов. В день их предполагаемого прихода я должен был приехать на Плющиху, чтобы произвести все необходимые для дезинсекции приготовления: отодвинуть мебель от стен и т.д. Какие-то домашние мелочи меня не очень настойчиво задерживали, и я этим задержкам поддался Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница, рассчитывая на обычное для приглашенных клопоморов опоздание. Когда наконец я приехал а Плющиху, меня встретила совершенно серая от усталости тетя Аня все уже было сделано. Я что-то лепетал в свое оправдание, тетя Аня смотрела мимо меня. До сих пор при воспоминании об этой, увы, не единственной своей вине перед Анной Васильевной меня охватывает жгучий стыд и негодование на самого себя за то, что я позволил себе подчиниться пустякам, проваландаться и не прийти вовремя. Чтобы хоть как-то искупить свою вину, я отправился с тетей Аней в сберкассу, где в этот день она получала пенсию. Мы шли по Плющихе Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница к Долгому переулку, и тетя Аня потихоньку оттаивала - она не умела подолгу сердиться.

30 января утром мне позвонила Ольга и сказала: "Тете Ане очень плохо. Приезжай, и поторопись, потому что я боюсь, как бы ты не опоздал". Тете Ане стало худо ночью: сильные боли, тошнота, мерцающее сознание, головокружение и т.д., т.е. все, что обычно сопутствует инфаркту.

Приехала "скорая". Молодая женщина-доктор осмотрела Анну Васильевну и тотчас спросила, где телефон. Мы подсказали, что хорошо было бы дозвониться в больницу, в которой Анна Васильевна уже бывала, - там можно было рассчитывать на условия, в масштабе наших представлений более приличные по сравнению Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница с чередой городских больниц, куда свозят случайных сердечников. По счастью, место там было, мы осторожно одели Анну Васильевну, перенесли ее в машину, и туда же за нею прыгнул и я.

По дороге я держал тети-Анины руки и старался их согреть. Вдруг между наигранно облегченными замечаниями вроде "где это мы сейчас" я заметил, как посерьезнело лицо Анны Васильевны, и она быстро сказала мне: "Иленька, если со мной что-нибудь случится, я прошу тебя: позаботься о моих записках - они лежат в сундуке около моей кровати. Мне очень не хочется, чтобы их брали чужие руки. Ты увидишь: там несколько тетрадок и отдельные Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница листочки - все вместе. Хорошо?"

Анну Васильевну увезли во внутреннее помещение приемного покоя. Через некоторое время оттуда вышла женщина-врач и сказала: "По-видимому, инфаркт, и, скорее всего, довольно обширный. Состояние скверное, но что сможем сделаем, не волнуйтесь".

Скоро на каталке вывезли уже переодетую тетю Аню. Мы смотрели друг на друга и улыбались.

- Завтра же утром я к тебе приеду.

- Приезжай, Иленька, и не беспокойся. Всем дома привет.

И каталку увезли. Если бы знать, что это были последние слова, последние взгляды и прикосновения...

На следующее утро раздался телефонный звонок, и Ольга сказала мне: "Только что позвонили из больницы. Тетя Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница Аня умерла".

Я влетел в квартиру, и первой, кого я там увидел, была Тюля, говорившая по телефону: "Здравствуйте, Вадим (Вадим Троицкий). Вы знаете, - тут голос ее неожиданно поднялся и задрожал, - тетя Аня умерла".

Много раз эти слова пришлось потом повторить и другим звонившим тогда людям, и оказалось, что привыкнуть к ним невозможно. Выручила нас Оля: она заварила пустырник и дала всем выпить по стакану. Действительно, через короткое время вернулась способность реально воспринимать действительность. Начались похоронные хлопоты, которые милосердно заняли сознание, отодвигая смысл происшедшего и помогая тем самым сохранять приличное спокойствие.

Отпевали Анну Васильевну в Успенской церкви Ново-Девичьего монастыря Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница. На небольшом семейном участке Ваганьковского кладбища к тому времени уже покоились трое из десяти детей семьи Сафоновых: две старшие сестры, Настя и Саша, умершие одна за другой через день в 1898 г., и брат Иван, который скончался в 1955 г. Огороженный невысокой узорной кованой решеткой участок заметен по высокому сдвоенному кресту из розово-коричневого гранита, установленного, когда хоронили Настю и Сашу. На этом кресте выгравированы их имена и даты жизни, а также слова заупокойной молитвы.

Теперь в глубине участка поставлен памятный камень с именами еще троих Сафоновых (в 1980 г. там же похоронили самую младшую из детей этой некогда счастливой семьи - Елену Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница Васильевну). Вот что значится на камне:

Иван Васильевич Сафонов

1891-1955

Анна Васильевна Книпер

1893-1975

Елена Васильевна Сафонова

1902- 1980

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Все написанное Анной Васильевной было приведено в порядок, просмотрено и подготовлено для машинописной перепечатки, которую и выполнили уже к концу 1975 г. На всякий случай были изготовлены и распределены среди родственников и ближайших друзей семьи пять полных копий; их хранителями стали Оля Ольшевская, Вадим Троицкий, Володя Севрюгин, Володя Малютин и Андрей Лифшиц. Под "всяким случаем" при этом понимались различные неприятные происшествия, такие, например, как обычные для всех времен потери из-за краж, пожаров и других стихийных бедствий. Но более актуальными были тогда некоторые другие, характерные именно для жизни под Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница Советской властью события - вроде обысков, изъятий, допросов и т.д. Опасения как первого, так и второго рода были отнюдь не напрасны: вспомните, например, что было сказано о бытовых особенностях нашей первоэтажной квартиры; что же касается обысков, тусклое гебистское око если и отводилось от Анны Васильевны, то ненадолго, разве чтобы переморгнуть. Внимание лубянского ведомства к нашей семье постоянно ощущалось как при жизни Анны Васильевны, так и после ее смерти.

Как бы там ни было, но мысль о необходимости опубликования записок Анны Васильевны постоянно во мне укреплялась. Первые попытки осуществить это оказались торопливыми, достаточно наивными и потому безрезультатными: фотокопии рукописей Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница и первых машинописных копий были сделаны и разосланы за рубеж в надежде на то, что там за них возьмутся всерьез. Но адресаты, хотя и были людьми, хорошо знавшими Анну Васильевну и ей симпатизировавшими (среди них были Н.А. Кривошеина, В.П. Некрасов и др.), терялись, получив совершенно сырой, неотредактированный материал, и недоумевали, что же с ним делать. Дело вязло.

Тем временем режим матерел, стервенел и становился все более идиотично негибким, а надежды на его реальное крушение в обозримом будущем не было и следа не только у меня - ни у кого. Где-то году в 80-м все стало настолько безнадежным и жутким Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница в связи с событиями в Польше, разворотом войны в Афганистане, разгромом внутри страны осколков оппозиции, что я решил для себя: больше медлить нечего, надо готовить тети-Анины записки как следует именно здесь, т.е. дома, и переправлять их на Запад не в надежде на авось, а адресуясь вполне определенно туда, где их ждут и готовы опубликовать. Обретя твердость в этом намерении, я отправился за советом к друзьям - Володе Севрюгину и Саше Величанскому, а уж они мгновенно связали меня с людьми, готовившими материал для сборника, который первоначально должен был называться "Память", и лишь позже, когда это название было скомпрометировано Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница деятельностью одноименной патриотической компании в России, его переименовали в "Минувшее". Мы пришли к Михаилу Яковлевичу Гефтеру, и я рассказал ему о своих намерениях относительно записок Анны Васильевны. Мне было сказано: "Подождите недолго, и к Вам придет человек, который сделает все необходимое". Что имелось в виду под "необходимым", я не понял, но кивнул головой и стал ждать. Действительно, через некоторое время мне позвонил некто и объяснил, что он интересуется рукописями, которые, как он слышал, у меня имеются. Когда он пришел к нам на Плющиху и, отбросив конспиративные экивоки, мы познакомились, выяснилось, что зовут его Феликс Федорович Перченок, что по образованию он учитель Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница географии и истории, а в настоящее время занимается небезопасным делом подготовки материалов для упомянутого сборника.

(В этом смысле не забудем о гебистском фоне, который достаточно сильно тонировал нашу жизнь в конце 70-х - начале 80-х. Однажды, например, наша соседка Вера Семеновна рассказала о таком состоявшемся у нее разговоре. "Какой-то молодой, шустрый пришел ко мне и говорит: "Тут через ваш подъезд вор пробежал, уж ты не видела ли? - а потом и спрашивает: - Ну, а энтих-то, соседей своих (кивок в сторону нашей квартиры), ты знаешь? Небось народу-то у их много бывает и новостранцы захаживают - так ведь Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница?" А я яму и говорю: "Да ты что, да у яво мать больная (в это время Елена Васильевна действительно требовала к себе ежедневного внимания), он за ей все ухаживает, откуда у яво время с новостранцами якшаться!"

А то в деревне, где мы купили себе дом, ко мне подошел сосед: "Хоть и не велели мне, а я тебе скажу: приезжали тут из угрозыска (ему что ГБ, что МВД - все было одно и то же, все угрозыск), о тебе расспрашивали - мол, как он тут, что делает да ездит ли к нему народ, ну и все такое прочее!"

Я уж не говорю о настойчивых Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница попытках ГБ залучить меня к себе на роль банального стукача - это отдельная история, которую как вспомнишь, так всякие следы улыбки слетают с лица.)

Ну и в конце концов состоявшийся таки обыск квартиры, проведенный по делу Миши Мейлаха в последние дни 1983 г., когда записки Анны Васильевны уже были отправлены, но следов работы над ними в квартире оставалось полным-полно. К счастью, обыск старой и немаленькой московской квартиры оказался делом трудоемким и утомительным, да сыскное внимание внушительной команды ГБ было сориентировано на другое - ничто из имевшего отношение к Анне Васильевне не было отмечено. Правда, окончательно перевел я дыхание только существенно позже Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница, после серии допросов, которые действительно касались исключительно дела Миши Мейлаха (его в апреле 1984 г. судили по одной из одиозных статей УК РСФСР - то ли по 70-й, то ли по 190-й).

Вернемся к Феликсу Перченку и к истории опубликования записок Анны Васильевны. Манера работы Феликса с рукописью Анны Васильевны выгодно отличалась от того, как это делали многие из ранее искавших успеха на том же поприще. Он взял с собой отпечатанную копию записок и через неделю явился ко мне со множеством вопросов, касавшихся семьи, различных обстоятельств и т.д. Мои ответы не всегда его удовлетворяли, да и сам я чувствовал, что пробелов Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница слишком много. Прошло еще две или три недели, и теперь Феликс пришел с заново скомпонованным текстом и черновым макетом комментариев к нему. Я просмотрел этот пока еще всего лишь первый, очень далекий от намеченной цели черновик, но теперь понял: наконец-то записки Анны Васильевны попали не в чужие и не в холодные руки - то самое, чего так боялась она сама, - и теперь дело будет непременно и благополучно закончено. Мы договорились с Феликсом о дальнейшем режиме наших встреч; он попросил, а я с удовольствием согласился оказать ему некоторую помощь в поисках отдельных архивных документов, и работа двинулась.

Нельзя сказать Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница, чтобы дело шло очень быстро, но так или иначе к концу 1981 г. материал был готов и отослан к издателям во Францию. В те времена публикация чего угодно за рубежом требовала немалой осторожности, и наши с Феликсом фамилии были заменены псевдонимами, которые Феликс и придумал. Мой мне очень понравился - П. Тюлин, так как я действительно был П. - племянник, и именно Тюлин. Однако на каком-то этапе продвижения рукописи к выходу в свет эти псевдонимы были еще раз замаскированы - вот и появились Боголепов и Громов, перекочевавшие позже (в 1990 г.) в советскую перепечатку "Минувшего". А вот как вспоминает сам Феликс Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница Перченок о подготовке к печати тома "Памяти" (позже ставшей "Минувшим") с воспоминаниями Анны Васильевны:

"Вспомнить, как и почему задерживался выход шестой "Памяти"? Да я и тогда не знал (и не стремился узнать!) всех парижских причин и обстоятельств. Это же был принцип того времени: не брать по возможности в голову тех сведений, которые интересны карательному ведомству. Кто знает, какие средства они применят! Потом и сам не будешь помнить, что, когда, в каком состоянии и кому говорил. Переговоры-переписку вел Саша Добкин (кстати, очень въедливый и строгий редактор наших примечаний к воспоминаниям Анны Васильевны; некоторые находки - целиком его заслуга). Что-то он, конечно, мне Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница рассказывал. Но установка сознания (это не запоминать!!!), видимо, сработала: имен, например, не помню напрочь. Помню, что No 6 из-за своего удвоенного объема был зашифрован в переписке под кличкой "Слон". "Когда выведешь слона на прогулку?" значило: "Когда No 6 выйдет в свет?" Про то, что тираж печатается, Володя должен был сообщить (кажется, в звонке третьим лицам) упоминанием города Клермон-Феррана, чтобы у нас были дни хорошо почистить свои квартиры. Долго же мы ждали этого Клермон-Феррана!.."

Действительно, для того чтобы материал вышел в свет, потребовалось ни мало ни много четыре года: 19821986-й. За это время воспоминания Анны Васильевны появились в Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница Нью-Йорке в "Новом журнале" (1985) - публикация, с которой мне удалось познакомиться только в 1989 г., когда Юрий Кашкаров, сменивший покойного Романа Гуля на посту главного редактора этого журнала, вручил мне ее ксерокопию. Избалованный бережным и скрупулезным подходом Феликса к работе над записками Анны Васильевны, я, признаться, был разочарован торопливостью, с которой была подготовлена эта публикация из-за явных ошибок (В.К. Книпер, например, превратился там в композитора, автора песни "Полюшко-поле"; песня-то хорошая, но музыку сочинил все-таки другой Книпер) и отсутствия хотя бы элементарных пояснений того, кто же такие сама Анна Васильевна или упоминаемые ею люди. Говоря Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница так, я понимаю, что виновником этого была главным образом не редакция "Нового журнала", а власть Советов, преуспевшая в обеспечении непроходимости границ для слова и мысли первая половина 80-х была в этом плане образцовой.

На характерном для периода Гласности и Перестройки всплеске интереса к событиям и людям при- и сразу послереволюционных событий фигура А.В. Колчака оказалась - и это неудивительно - далеко не последней; то же касается и такой незаурядной личности, как Анна Васильевна. В конце 80-х привычными стали телефонные звонки людей, представлявших действующие или проектируемые издательства, киностудии, объединения и ассоциации. Звонившие говорили обычно, что они задумали некоторую работу, например Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница книгу, фильм, исследование, в которой намерены раскрыть историю колчаковского периода в Белом движении, и в связи с этим просили познакомить их с материалами об Анне Васильевне. Из этих заявок не многие оказались результативными - говорю это без следа сетования, поскольку намерения человеческие чаще всего либо не реализуются - и это еще не так плохо, - либо приносят не тот результат, на который рассчитывал автор, и это может оказаться куда хуже - такова уж судьба намерений вообще. Итогом одного из плодотворных начинаний стал фильм "Дорогой мой Верховный правитель", сделанный на ЦСДФ режиссером Валерией Ловковой по сценарию А.К. Уварова. Фильм этот мне удалось посмотреть дважды - оба Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница раза на просмотрах; в коммерческом прокате он, по-моему, не появлялся. Позволю себе поделиться впечатлениями от этих просмотров.


documentaudwyzh.html
documentaudxgjp.html
documentaudxntx.html
documentaudxvef.html
documentaudycon.html
Документ Книппер Анна Васильевна Милая, обожаемая моя Анна Васильевна 35 страница